Владельцы власти и остальные: Фаоро и Фонсека в одном зеркале

O mesmo país, dos dois lados do espelho

Лента масштабирована и поместье теперь цифровое.

«Они мне должны еду, киску, одеяло, обувь, дом, машину, часы, зубы, они мне должны». Коллектор Рубема Фонсеки точно знал, что ему причитается, и не постыдился назвать это. Фонсека написал это в 1979 году. Двадцатью годами ранее Раймундо Фаоро точно описал, кто должен: элита, управляющая Бразилией на протяжении шести столетий, которая присваивает государство как свое достояние и называет его государственным управлением. Один описал владельцев. Другой описал, кто за них платит. Два писателя, разные десятилетия, одна и та же страна, увиденная с разных сторон одного зеркала.

Фаоро и Фонсеку никогда не читали вместе. Они должны. То, что один диагностировал как структуру, другой рассказывал как следствие – и следствие у Фонсека не абстрактно: оно носит название зуба, вырванного без анестезии, ненависти, которая разгорается, когда гнев утихает. «Я сижу перед телевизором, чтобы усилить свою ненависть. Когда мой гнев утихает и я теряю желание получить то, что мне причитается, я сажусь перед телевизором, и через короткое время моя ненависть возвращается». Сегодня телевидение — это канал. Ненависть продолжается. Структура, которую описал Фаоро. Счет остается открытым – и теперь управляется с помощью алгоритма.

Шесть веков строения

К столетнему юбилею Раймундо Фаоро – а также Рубема Фонсека – бразильские общественные дебаты уделили мало внимания авторам, которые остаются чрезвычайно актуальными. Структура, проанализированная Фаоро, не исчезла. Он просто начал действовать с помощью инструментов, о которых он не мог знать – алгоритмов, платформ, микротаргетинга и искусственного интеллекта – не отказываясь при этом от логики концентрации власти, которую его работы описали с поразительной точностью.

Фаоро заимствует концепцию недвижимости у Вебера и переконфигурирует ее для Бразилии. Сословие не является общественным классом: классы ведут переговоры, сословия управляют. Это слой, определяемый честью и принадлежностью к группе, которая считает себя способной осуществлять власть. Ее члены думают и действуют, зная, что они являются частью одного и того же высокого круга, – и действуют соответственно.

«Поместье предполагает социальную дистанцию ​​и стремится к достижению исключительных материальных и духовных преимуществ. Закрытие общины приводит к присвоению экономических возможностей, что в крайнем случае приводит к монополиям прибыльной деятельности и общественных должностей». - Фаоро, Владельцы силы

Происхождение лежит в отсутствии феодализма в Португалии. В отличие от Западной Европы, где власть исходила от собственности на землю и постепенно порождала автономную буржуазию, Португалия построила государство, которое предшествует экономике и организует ее. Английские колонии в Северной Америке получили другую модель: колонисты, которым требовалась самоорганизация без крупного обеспечивающего метрополия, что породило культуру рынка, контрактов и гражданской автономии. В Бразилии никогда не было такого пространства – государство всегда стояло выше гражданского общества. От наследственных капитанов до Федерального Сената — та же логика: те, кто внутри, распределяют, те, кто снаружи, ждут. И коррупция – это не отклонение от системы: это нормально работающая система.

Долг по ту сторону зеркала

У коллекционера Фонсека нет имени: его роль — это его личность. Вы точно знаете, что вам причитается. Вы знаете, кто это должен. И он будет заряжаться. Между законодательным процессом, не раскрывающим своих основ, и Коллекционером, который точно знает, что ему причитается, находится Бразилия: с одной стороны, машина, управляющая подданными, не слушая их; с другой стороны, те, кто больше не ожидает, что их услышат. История заканчивается с открытой концовкой – без моралистического развязки. Фонсека не представил резолюцию. Он ставит диагноз: «Я знаю, что если бы я нравился всем, кто облажался, мир был бы лучше и справедливее». Это не оптимизм. Вот что происходит, когда долг накапливается достаточно долго и не признается.

Друг друга моего отца

В апреле 2019 года журнал Crusoé опубликовал отчет, основанный на документе операции Lava Jato. В нем подрядчик Марсело Одебрехт ответил на запрос Федеральной полиции о личности персонажа, упомянутого в электронном письме как «друг друга моего отца». Одебрехт ответил: это был Диас Тоффоли, тогдашний президент STF. Репортаж подвергся цензуре со стороны Александра де Мораеса, который приказал немедленно удалить его, вызвал журналистов для дачи показаний в течение 72 часов и наложил штраф в размере 100 000 реалов в день. STF осудила себя в пользу себя.

«Друг друга моего отца» – это выражение не является лексикой исключительно руководства учреждения. Это язык истеблишмента во всех его слоях: от Верховного суда до маргинальной фракции, от государственных контрактов до рта дыма, от министерского офиса до жилищного комплекса. Что меняется, так это объект транзакции, а не логика, которая ее организует. Фаоро назвал это: личная преданность, которая заменяет безличные общественные критерии, сеть благосклонностей, действующая вне нормативных рамок, которые строит само поместье. Коррупция не является исключением – это общепринятый язык.

Лента масштабировала характеристики обеих сторон, не меняя структуру: самые бессовестные Владельцы, Коллекционеры с наибольшим количеством накопленной ненависти. Но прямой конфронтации не бывает – потому что система позаботилась о размытии причинно-следственной связи. Субъект чувствует ненависть, но не может четко идентифицировать объект. Поляризация служит истеблишменту: пока Коллекционеры спорят между собой, какой спектр более легитимен, реальный долг – Фаоро, Фонсека – остается невыплаченным.

Призраки, ретротопия и меняющийся долг

Философ Жак Деррида ввел концепцию «hantologie» (призраков): настоящее, населенное призраками прошлого, которые не были должным образом похоронены и не инкорпорированы должным образом – призраками, которые преследуют, но никогда не присутствовали полностью. Канал — это машина по производству спектра: он выбирает, каких призраков кормить, какие циркулировать в качестве топлива для идентичности.

В «Ретротопии» (2017) Зигмунт Бауман назвал дополнительный феномен: когда будущее теряет доверие, прошлое становится судьбой. Современные утопии всегда указывают вперед: нужно построить лучший мир. XXI век произвел инверсию: ностальгия как политический проект, прошлое восстановлено как обещание. Лента работает в обоих измерениях одновременно: она создает спектр историй, которые не были прожиты, и проекты по восстановлению прошлого, которое никогда не существовало в таком виде. Призраки разделяют Коллекционеров на споры о личности; ретротопия ориентирует их в прошлое. Конкретный долг Фонсеки растворяется в перформативной идентичности – а реальный счет остается неоплаченным.

Люди, которые начинают идентифицировать себя с историей другого народа посредством микротаргетинга, в конечном итоге требуют возмещения боли, которую они не испытывали. Государство финансирует это требование, поскольку оно не грозит ничем конкретным. Бразилия уже имеет свой собственный спектр, в котором можно жить – более радикальный, чем любой импортированный нарратив. Дарси Рибейро назвала это новым народом: травматическим появлением чего-то беспрецедентного, не происходящего от какого-либо оригинального народа. Эдуард Глиссан назвал это «креолизацией»: возникает нечто радикально новое, и это новизна не принадлежит ни одной из сторон. Это суверенитет, который канал не может полностью уловить – и который Каэтано Велозу назвал в O Quereres: «Где вам нужен Леблон, я Пернамбуку / А где вам нужен евнух, жеребец». Бразилия, которая не вписывается ни в одно правило, которая на любой адаптационный проект отвечает тем, чего не просили. «Грубый цветок желания», которым поместье не может полностью управлять.

Призраки в электронной музыке В начале 2000-х годов выражение «призраки» стало обозначать сегмент электронной музыки, отмеченный эхом, шумом, испорченными записями и ощущением времени, преследуемого воспоминаниями и несбывшимся будущим. Из-за эстетической близости трек Luwaks «Reversed Beginning» (2018) вызывает этот опыт, предлагая время, которое, кажется, наступает и возвращается в один и тот же момент.